Его нашли в 1958-ом с запасом продуктов и... рабочей рацией. Это реальная история времён Второй мировой.
В апреле 1943 года, точнее, 4 апреля, когда мир был охвачен огнем Второй мировой, бомбардировщик ВВС США B-24D, названный экипажем Lady Be Good, бесследно исчез. Он поднялся с аэродрома в Ливии, взял курс на Италию и растаял в небесах.
Ни сигнала бедствия, ни обломков, ни масляного пятна на воде. Поисковая операция не дала результатов, и девять членов экипажа были признаны погибшими в водах Средиземного моря. Война списала их, как списывала тысячи других.
Пятнадцать лет спустя, в ноябре 1958-го, британские геологи, проводившие разведку нефти в ливийской пустыне, в гиблом регионе Каланшо, куда не заходят даже кочевники, заметили с воздуха странный металлический блеск. Это был он — самолет-призрак, лежавший на брюхе посреди бескрайних дюн, в сотнях километров от предполагаемого места крушения. Он выглядел почти невредимым, словно приземлился лишь вчера.
Но внутри не было ни души — ни тел, ни следов борьбы, только звенящая тишина и личные вещи экипажа, аккуратно разложенные на своих местах. Куда же делись девять человек? Тайна оставалась нераскрытой еще два года, пока поисковая группа не обнаружила человеческие останки — тела пятерых летчиков, лежавших вместе посреди песков. А рядом с ними — маленький потрепанный дневник.
Автор: В. Панченко
История была восстановлена по записям, сделанным рукой второго пилота, лейтенанта Роберта Тонера.
5 апреля. Рывок
Купол раскрылся с оглушительным хлопком. Потом — только свист ветра и кромешная тьма. Я не видел землю, пока та не ударила меня со всей силы.
Жестко, будто я приземлился на камень, а не на песок. Боль в лодыжке пронзила ногу, острая, как укол иглой. Несколько мгновений я просто лежал, пытаясь отдышаться.
Тишина. После многочасового рева моторов она давила на уши. И холод.
Он пробрался под летную куртку мгновенно, заставив тело дрожать в конвульсиях. Но нужно было найти остальных. Я встал, превозмогая боль, и начал кричать.
Имя за именем. Мой голос тонул в этой бесконечной пустоте. Но потом я услышал ответ.
— Эй!.. Здесь!.. — донесся сначала один, хриплый и далекий, крик.
— Тонер! Это ты? — прозвучало ближе.
Облегчение, когда видишь знакомый силуэт, не передать словами. Хэттон, Шелли, Рипслингер. Один за другим. Мы собрались вместе, пересчитывая друг друга снова и снова, будто боясь ошибиться.
Восемь. Нас было восемь. Не хватало Джона Равки, нашего бомбардира.
Мы кричали его имя, пока не сорвали голоса. Безрезультатно. Вокруг не было ничего, кроме холодного песка под ногами и безразличных, холодных, ярких звезд над головой.
Мы словно упали на дно черного каменного колодца. Мы разожгли небольшой костер из обрывков парашюта просто для того, чтобы видеть лица друг друга. И верить, что мы еще живы.
Утро пришло внезапно. Серая полоса на востоке быстро превратилась в ослепительный диск, и пустыня предстала перед нами во всей своей безграничной пустоте. Куда ни глянь — только желто-серые дюны, уходящие за горизонт.
Ни деревца, ни кустика, ни следа жизни. С первыми лучами мы возобновили поиски. Разделились на пары и разошлись, постоянно держа друг друга в поле зрения.
Мы прочесывали ближайшие дюны, кричали, вглядывались в каждую складку местности, надеясь увидеть хотя бы клочок парашютной ткани. Но песок был чист. Словно Джон Равка просто растворился в воздухе.
Лейтенант Хэттон собрал нас. Его лицо было суровым, обветренным.
— Мы больше не можем терять здесь время, — сказал он. — Мы не знаем, где именно находимся, но я уверен, что побережье должно быть на северо-западе. И не так уж и далеко.
Его уверенность передалась и нам. Он наш командир, он знает, что делать. Никто не возражал. Решение казалось единственно верным. Оставаться на месте — верная смерть.
Нужно было двигаться. Мы собрали наши скудные пожитки: остатки парашютов, которые могли пригодиться, и одну-единственную флягу, наполненную водой лишь наполовину. Это было все, что у нас было. Лейтенант Хэттон указал направление, и мы пошли.
Я оглянулся в последний раз. Наши следы, место нашего ночного костра — все это уже казалось незначительным и чужим. Мы уходили все дальше.
И я не знал тогда, что каждый шаг на северо-запад был шагом прочь от нашего единственного шанса на спасение.
Солнце поднялось выше. Оно уже не грело, а испепеляло. Воздух дрожал над раскаленным песком, а каждый вдох обжигал легкие. Мы шли молча, экономя силы. Монотонное шарканье ног по песку и собственное тяжелое дыхание — вот и вся музыка нашего похода.
Голова гудела от жары, мысли путались, и в этом плавящемся мареве ко мне пришло воспоминание. Утро 4 апреля, аэродром Салух. Он гудел, как растревоженный улей, пахло авиационным топливом, пылью и крепким кофе.
Вокруг сновали механики, джипы; техники готовили к вылету нашу эскадрилью. Наш самолет, «Леди Бегут», стоял под ярким африканским солнцем. Новенький, только что с завода.
Мы, его экипаж, толпились рядом, смеялись, курили, проверяли снаряжение. Обычное утро перед обычным вылетом. Я заметил старика-ливийца, одного из местных рабочих, что помогали на базе.
Автор: https://waralbum.ru/photocache/48/22/7/48227-files/48227-main.jpg
Он был худой, как высохшее дерево, с темным, морщинистым лицом. Он подошел к носу нашего самолета и долго смотрел на эмблему — нарисованную девушку в развивающемся красном платье. Потом он повернулся ко мне.
Его английский был ломаным, слова давались ему с трудом.
— Пустыня… не любит красный цвет, — сказал он, указывая на рисунок. — Это цвет джинов, огненных духов. Такая яркая госпожа может позвать их из самых глубин песков. Будьте осторожны. Джины ревнивы и любят забирать себе то, что им приглянулось.
Мы, конечно, посмеялись. Кто-то из парней по-дружески хлопнул его по плечу и сказал, что наша леди сама кого хочешь заберет. Для нас, молодых американских пилотов, это были просто забавные суеверия. Но сейчас, под этим безжалостным солнцем, его слова больше не казались смешными. Они впились в мой воспаленный мозг, как заноза.
С наступлением сумерек жара спала, но на смену ей пришел другой враг — пронизывающий до костей холод. Мы сбились в кучу, пытаясь согреться, но ледяной ветер находил любую щель в одежде. Песок, который днем был раскаленной сковородой, теперь вытягивал из тела последнее тепло. Мы сделали первый глоток воды.
Командир распределил ее строго. Один маленький глоток на человека. Влага лишь смочила пересохшие губы и горло. Она не утолила жажду, а только раздразнила ее. Мы понимали, что растягивать флягу придется надолго.
Этой ночью мы впервые услышали, как поет пустыня. Ветер, проносясь над гребнями дюн, издавал странный протяжный звук. Это было похоже то на плач, то на смех, то на тихий шепот. Я лежал, вслушиваясь в эту жуткую мелодию, и мне казалось, что я различаю в ней слова — бессвязные, на чужом гортанном языке.
Я видел, что не мне одному было не по себе. Парни ежились, бросали тревожные взгляды в темноту, хотя никто ничего не говорил. Мы были солдатами, мы не должны были поддаваться страху.
На горизонте в дрожащем лунном свете тени дюн обретали странные, причудливые формы. Они двигались, вытягивались, словно гигантские бесформенные существа, ползущие к нам. Я закрыл глаза, пытаясь убедить себя, что это лишь игра света и уставшего воображения. Но стоило их открыть, как зловещий танец теней продолжался. Воспоминание о словах старика-ливийца не отпускало. Мне казалось, что пустыня просыпается, и она нас заметила.
6 апреля
Мы изменили тактику. Лейтенант Хэттон, видя, как солнце выматывает нас, принял решение — отдыхать днем, двигаться ночью. Нашли небольшую ложбину между дюнами и укрылись в ней, натянув над головой кусок парашютной ткани. Это было жалкое подобие тени, но даже оно давало передышку. День тянулся бесконечно.
Время словно загустело, превратилось в раскаленный сироп. Лежать было невозможно — песок обжигал даже через одежду. Сидеть — тоже. Мы просто существовали в этом пекле, полусонные, полуживые.
Жажда стала нашим вечным спутником. Она была не просто в горле. Она была в каждой клетке тела. Язык распух и с трудом ворочался во рту.
Именно тогда я начал их видеть. Миражи. Сначала это были просто озера на горизонте, классическая обманка пустыни. Но потом они стали меняться. Водная гладь начала принимать очертания. Мне стало казаться, что я вижу далекие города с белыми башнями, зеленые оазисы.
Но хуже всего было другое. Иногда на самом краю видимости возникала тонкая, едва различимая фигура. Она стояла неподвижно, и от нее исходило легкое красное мерцание. Силуэт женщины. Каждый раз, когда я пытался сфокусировать на ней взгляд, она растворялась в дрожащем воздухе. Я никому не говорил. Сказать, что видишь призраков, — значит признаться, что твой рассудок сдает. Но я видел, как парни тоже подолгу смотрят в одну точку, а потом трясут головой и отводят взгляд.
7 апреля
Ночью мы снова пошли. Двигались по компасу строго на северо-запад. Луна и звезды освещали путь, но их свет был холодным и мертвым.
Шепот ветра стал навязчивее. Теперь мне отчетливо казалось, что он зовет нас по именам — тихо, вкрадчиво.
— Роберт… — слышалось мне.
Я ускорял шаг, пытаясь оторваться от этого голоса, но он следовал за мной. Паранойя нарастала. Я начал оглядываться. Мне постоянно чудилось, что за гребнем соседней дюны кто-то есть — кто-то огромный, невидимый. Но он наблюдает за нами. Он играет с нами, как кошка с мышами, позволяя идти, но не давая уйти.
Я понимал, что это бред, вызванный истощением. Но понимание не приносило облегчения. «Госпожа в красном привела своих слуг, и они уже здесь, рядом», — стучало в висках.
Наш путь преградила стена. Гигантская гряда дюн, каких мы еще не видели. Они вздымались в небо, словно застывшие волны чудовищного песчаного шторма. Их гребни были острыми, как лезвия ножей, а склоны — крутыми и сыпучими. Чтобы продолжать идти на северо-запад, нам нужно было перейти через этот хребет.
Вдобавок ко всему снова поднялся ветер. Не тот, что шептал по ночам, а злой, яростный хамсин. Он швырял в лицо пригоршни колючего песка. Мелкие песчинки забивались в глаза, в нос, в уши, скрипели на зубах. Видимость упала до нескольких метров.
Мы начали подъем. Это была не ходьба, а пытка. Каждый шаг вверх давался с неимоверным трудом. Ноги вязли в песку. Тело отказывалось слушаться. Мы ползли на четвереньках, задыхаясь от ветра и собственного бессилия. Мне казалось, что эта гряда была живая, что пустыня нарочно воздвигла ее на нашем пути, чтобы остановить, измотать, сломить нас окончательно. Я карабкался вверх, и мне чудилось, что песок под руками шевелится, пытается стащить меня вниз, обратно в свои объятия.
Гай Шелли, шедший рядом, упал и закричал, закрывая лицо руками.
— Глаза! Песок! Я ничего не вижу! Я ослеп!
Мы подхватили его, помогли подняться. Его глаза были красными и воспаленными. Преодоление этого хребта отняло у нас последние силы. Когда мы, наконец, скатились по другому склону, мы просто рухнули на землю, не в силах пошевелиться. Мы победили эту стену, но битва истощила нас до предела. Пустыня играла с нами, и было очевидно, что она выигрывает.
9 апреля. Все. Это предел
После вчерашнего подъема силы окончательно оставили нас. Мы лежим в тени еще одного куска парашюта. Тела превратились в непослушные, ноющие оболочки, мышцы сведены судорогой, кожа на губах потрескалась и кровоточит.
Воды не осталось. Ни капли. Пятеро из нас больше не могут идти. Я, лейтенант Хэттон и еще трое парней. Мы просто лежим, даже говорить нет сил. Каждый смотрит в одну точку, погруженный в свои мысли. Я думаю о доме, о запахе свежескошенной травы после дождя. Такие простые вещи, которые сейчас кажутся бесценными.
Но трое еще держатся. Гай Шелли, несмотря на воспаленные глаза, Гарольд Рипслингер и Вернан Мур. Они самые выносливые из нас. Они подошли к командиру. Я слышал их разговор, обрывки фраз.
— Мы пойдем дальше, сэр. Мы дойдем до побережья и приведем помощь.
— Обязательно вернемся за вами. Держитесь.
Лейтенант Хэттон молча кивнул. Что еще он мог сделать? В их глазах была решимость, в наших — смирение. Они пообещали, что вернутся. Мы знали, что это почти невозможно, но эта слабая, призрачная надежда — единственное, что у нас осталось. Они ушли — три маленькие фигурки, медленно удаляющиеся на северо-запад, пока не растворились в дрожащем мареве.
Мы остались одни. Пятеро. Ждать.
Это было не просто разделение группы. Это был акт отчаянной веры против неизбежной реальности. Они пошли умирать в движении, мы остались умирать в покое. Я не знаю, чей выбор был правильнее. Я просто знаю, что больше не могу сделать ни шага.
После 9 апреля
Солнце. Всегда солнце. Ночью — холод. Дрожим. Сбились в кучу. Уже не говорим. Воды нет. Рот как наждачная бумага. Рипслингер рассказывал анекдот. Кажется, вчера. Никто не смеялся. Хэттон смотрит на север, все еще ждет. Так устали. Просто хотим, чтобы все закончилось, чтобы стало тихо и прохладно. Глаза закрываются. Перед глазами все красное. Как ее платье…
***
В феврале 1960 года, почти через два года после обнаружения Lady Be Good, очередная поисковая партия, работавшая по наводке нефтяников, наткнулась на человеческие останки. В 85 милях к северо-западу от разбившегося самолета находились тела пяти человек. Они были сгруппированы вместе, словно пытались согреть друг друга в последнюю ночь. Идентификация подтвердила: это были лейтенант Уильям Хэттон, второй пилот Роберт Тонер и еще трое членов экипажа. При них был найден дневник.
Эта находка позволила военным сузить район поисков. Теперь они знали, в каком направлении и как далеко мог уйти экипаж.
В мае того же года в 21 миле к северу от первой группы было найдено тело сержанта Гая Шелли. Он смог пройти 106 миль по безводной пустыне. Пятью днями позже поисковый вертолет заметил еще одно тело. Примерно в пяти милях дальше лежал сержант Гарольд Рипслингер у подножия гигантской дюны. Он прошел 111 миль. Невероятное, почти сверхчеловеческое расстояние.
Тело восьмого члена экипажа, сержанта Вернана Мура, так и не было найдено. Он ушел дальше всех и навсегда был поглощен песками.
А где же девятый? Бомбардир Джон Равка, пропавший в первую ночь. Его останки нашли последними, в августе 1960 года. Он лежал всего в 12 милях к северу от места падения самолета. Анализ показал, что его парашют раскрылся не полностью. Он погиб при приземлении, так и не встретившись со своими товарищами. Их пути разошлись с самого начала.
Расследование, проведенное ВВС США, полностью восстановило картину трагедии. Сочетание навигационной ошибки, отказа оборудования и мощного попутного ветра унесло бомбардировщик на сотни миль южнее курса. Приняв решение идти на северо-запад, экипаж совершил фатальную, но в тех условиях абсолютно логичную ошибку. Они умирали, веря, что идут к спасению.
Но самая жестокая ирония этой истории открылась, когда следственная группа детально обследовала сам самолет, лежавший всего в 12 милях от того места, где восемь выживших собрались после прыжка.
Автор: https://i.pinimg.com/originals/2f/f0/21/2ff0218923e4808cb87ca37c1a41da75.jpg
Он совершил идеальную посадку на брюхо, почти не получив повреждений. Внутри, в фюзеляже, следователи обнаружили нетронутые аварийные пайки. Еды хватило бы на несколько недель. Они нашли фляги, доверху наполненные водой. Нашли даже термос с кофе, который, по заключению экспертов, все еще был пригоден для питья спустя 15 лет. Бортовые пулеметы были в рабочем состоянии. Из них можно было бы подавать сигналы.
Но это было не все. В 1959 году, когда поисковая группа прибыла к месту крушения, их собственный самолет С-47 столкнулся с технической проблемой — отказала бортовая радиостанция. Связи с базой не было. Тогда командир группы отдал немыслимый приказ: снять радиопередатчик с Lady Be Good.
Техники извлекли покрытый пылью прибор из кабины призрака, подключили его к системам своего самолета и включили питание. И радиостанция... заработала.
Спасение находилось всего лишь в одном дне пути от умирающего экипажа.
https://dzen.ru/a/aUVgA_1QE22ugRir — link
Весна 1943 года, с территории Северный Африки союзниками осуществляются бомбардировки фашистской Италии. 25 марта Эскадрилья в количестве 15 бомбардировщиков b24 среди которых находится самолёт с собственным именем Lady Be Good вылетают с аэродрома близ Ливийского города Бенгази бомбить порт в городе Неаполь. После выполненного задания самолет разворачивается на аэродром базирования. Для экипажа это был первый боевой вылет. Но LadyBeGood пропадает по дороге домой. Лейтенант Хэттон командир самолёта выходил на связь докладывает о проблемах с навигацией и запрашивал магнитный азимут для корректировки маршрута. Получив ответ, что самолет двигается правильным курсом б24 продолжал свой полет. На аэродром самолет так и не долетел, на связь больше не выходил. Самолет просто исчез.
Причиной того что бомбардировщик вместо своего аэродрома оказался в песках ливийской пустыни, стало стечение обстоятельств. Как природных, технических так и человеческих. Попутный ветер привёл к тому что самолет двигался быстрее чем это предполагал малоопытный экипаж. Радиопеленгаторные станции в 43 году были оснащены простой вращающийся антенной. Она давала максимально точный азимут цели, но не могла определить приближающийся самолет от удаляющегося. Когда по запросу лейтенанта Хэттона был передан азимут 330 градусов никто и предположить не мог что самолет уже пролетел аэродром и удалился от побережья. Операторам всего лишь нужно было соотнести факт, что сообщение от Хэттона поступило спустя час после приземления последнего самолёта. И передавать нужно было обратный азимут. Как и операторы, так и летчики думали что все ещё летят над водой. Именно поэтому пропавший б24 искали над морем, а не в песках пустыни и объясняет факт находки спасательного жилета.
Из дневника одного из летчиков стало ясно что они прыгали с парашютом, решив что они все ещё летят над морем, одели спасательные жилеты. Топливо закончилось, можно представить удивление экипажа, когда их ноги коснулись не воды, а песка. 8 из 9 членов экипажа смогли собраться и решили идти на север, практически без провизии и питьевой воды. Они прошли с места приземления фантастические 105 км. Тело 9 лётчика-лейтенанта нашли чуть позже. Последняя запись в его дневнике была «очень холодная ночь, помощь все нет».
Был ли шанс выжить у экипажа? Они приземлились за 26 км от падения своего самолёта, там было вседля выживания в тяжелых условиях, от провизии и воды до тёплых костюмов и исправной рации. В 100 км на юг был оазис Вади Зиген, где бы они могли рассчитывать на помощь. А в 70 км был британский военный склад провизии и амуниции. Но пилоты не могли об этом знать, они шли на север, пока на 3 сутки пути они поняли что возвращаться куда-либо уже было поздно...
Корпус самолета оставался в пустыне до 1994 года пока Леди не доставили на ливийскую военную базу, а часть элементов выставлена в музее ВВС в Калифорнии и музее интендантской службы в форте ЛИ.
